Удивительно богатым на Нобелевских лауреатов оказался конец октября!
Сами посудите: начиная с рождения самого Альфреда Нобеля, учредителя этой премии, и далее к Ивану Алексеевичу Бунину, не пропуская плеяду выдающихся ученых физиков, родившихся в эти октябрьские дни. На одном из них, швейцарце Феликсе Блохе, мы и остановимся сегодня.
Замечательный швейцарский писатель Алекс Капю вплел историю Феликса Блоха в канву своего романа, где совершенно не связанные никакой общностью персонажи однажды, более ста лет назад, пересеклись на цюрихском вокзале. И лишь безудержная фантазия автора смогла удержать под одной обложкой шпионку, мечтавшую о карьере оперной певицы, археолога-любителя (наверняка проклинаемого современными исследователями древностей) и физика, удостоенного в 1952 году Нобелевской премии по физике «за развитие новых методов для точных ядерных магнитных измерений и связанные с этим открытия».
Говорить о Блохе, как о человеке, работавшем над «Манхэттенским проектом», – значит очень сузить значение разработок этого человека. Еще с конца двадцатых годов, под руководством В. Гейзенберга, и позднее Блох занимался исследованиями в области квантовой физики и физики твердого тела. Про ученых, работавших тогда в этой области, можно сказать известной фразой: «Узок круг… и страшно далеки они от народа». Ну, про народ тут не совсем точно, но круг их и в самом деле был достаточно узок, вот и собрались они позднее под крышей одного проекта. Хотя путь к нему у каждого был свой, у некоторых достаточно крутой, согласно реалиям времени. Даже будучи швейцарским физиком, Блоху пришлось уехать из Германии с приходом нацистов к власти. Однако фортуна, судьба (как угодно), оказалась достаточно благосклонной к Феликсу и его семье.
Приехав в апреле 1934 года в Стэнфорд, Феликс вспоминал, как ему искренне были рады коллеги. И по сравнению с Европой, над которой постепенно сгущались «сумерки мира», эта сторона жизни была по-настоящему светлой. Однако здесь не было Института теоретической физики. И задачей Блоха было создать его в Стэнфорде.
Работа в Стэнфордском университете («маленьком учебном заведении в часе езды на трамвае от Сан-Франциско», по версии Гейзенберга) прерывалась лишь дважды в жизни Блоха. Первый раз это была работа над «МП» во время Второй мировой. И позднее, в 1954–1955 годах, когда он был назначен первым генеральным директором Европейской организации по ядерным исследованиям, более известной под аббревиатурой ЦЕРН.
О времени, проведенном в Лос-Аламосе, Блох хранил молчание до конца своей жизни. Связано это было с секретностью, которая оставалась в силе и после окончания войны. Во всей его архивной переписке Лос-Аламос упомянут только однажды. Ни дети, ни внуки не припоминают, чтобы он где-либо говорил об этом. Конечно, Лаура, жена Блоха, как физик, могла догадываться, с чем связана работа мужа. О важности работы и степени секретности не давал забыть и факт постоянного присутствия рядом работников спецслужб. Публично о своей работе в проекте Блох высказался лишь однажды, летом 1968 года, когда в беседе с историком науки Чарльзом Вейнером сказал, «что поехал в Лос-Аламос только из опасения, что немцы разработают бомбу раньше их, а поняв, что этого, скорее всего, не случится, он уволился, чем весьма рассердил некоторых своих друзей, особенно Оппенгеймера».
Послевоенные работы Блоха совместно с коллегами в Стэнфордском университете, в области ядерного магнитного резонанса, привели к тому, что эти методы стали приобретать все большее значение в диагностической медицине.
Можно ничего не знать о физике твердого тела и никогда не слышать о волнах Блоха, но методы ЯМР и МРТ, используемые в медицине, сейчас уже известны многим. Точность диагностики, возможность ближе подобраться к объекту исследования, предупредить на ранней стадии коварные болезни – это работа «мирного атома», в задачу которого поначалу входило совсем другое.
Наталья Трегуб,
заведующая библиотекой Новосибирского Дома ученых