«Силу духа воспитывает только вера»

В Новосибирском государственном художественном музее проходит выставка донецкого военного фотокорреспондента Дениса Григорюка. Экспозиция «СВОя летопись» рассказывает зрителю о разных сторонах жизни людей, которые не понаслышке знают, каково это – когда враг приходит в твой дом. На выставке представлены фотографии не только Донбасса, но и Курской области. Особое место в экспозиции занимает тема религии. 

Военный фотокорреспондент из Донецка Денис Григорюк уже не первый раз представляет свои работы в столице Сибири. Первая выставка «Место съемки – Донбасс» была организована в поддержку выхода его фотоальбома. В этот раз инициатором проекта выступил Новосибирский государственный художественный музей. Экспозиция «СВОя летопись» приурочена к 80-летию Победы в Великой Отечественной войне. На выставке представлены фотографии, сделанные в 2025 году, которые посвящены событиям в зоне специальной военной операции. Об этом и не только корреспондент ЧС-ИНФО пообщался с автором экспозиции.

– Денис, на Вашей выставке «СВОя летопись» есть много тем, о которых Вы говорите через свои фотографии. Первое, на чем хотелось бы остановиться, – это религия, которой посвящена часть экспозиции. Какую роль она играет в зоне боевых действий?

– Большую роль, как и в жизни каждого человека. Вне зависимости от местонахождения он всегда будет искать защиту, поддержку и уверенность в своих силах. Львиная доля моих снимков посвящена работе не только военных священников, но и священнослужителей, которые находятся на Донбассе постоянно. Они служат в храмах, которые расположены на линии боевого соприкосновения, либо в приближенных к ней, в том числе и в разрушенных. Порой вместо церкви они занимают уцелевшие небольшие помещения, где могут собраться люди. В частности, в Угледаре я делал серию снимков, как священники с Большой земли* и местные, которые находились под украинской оккупацией, проводили совместную службу в подвале, где укрывали мирных жителей.

– Это практически подтверждает мнение, что на войне нет места атеизму.

– Сколько бы я ни общался с людьми, с гражданскими или с военными, все говорят, что силу духа воспитывает только вера. Без нее многие бы не смогли пройти через эти испытания. И в самые опасные моменты, в мгновения отчаяния – люди приходят к Богу. Военные священники рассказывали мне о том, как некоторые мусульмане принимали православие непосредственно в окопах. Либо крестились люди, которые до этого были атеистами, агностиками, или вообще вера их просто никак не касалась.

– На фоне всех Ваших суровых работ особенно выделяется фотография штурмовиков 150-й дивизии вооруженных сил России на Марьинском направлении. Что бросается в глаза – так это их бодрые улыбки.

– В целом у этих бойцов очень интересная история. Они все братья, и к тому же, их шестеро. На тот момент, когда я был у них на позициях, двое были в госпитале, а четверо штурмовали Марьинку. Сами они родом из Крыма. Первым на СВО отправился самый младший с позывным «Смайлик», и все остальные братья пошли следом за ним.

– Эта фотография наталкивает на мысль о настроениях у наших бойцов.

– Не буду врать, у всех по-разному. Некоторые из них уже очень устали. Боевые действия изнуряют не только физически, но и морально. К счастью, у бойцов есть отпуска, возможность восстановиться. Но это не значит, что за эти годы они перестали что-то чувствовать. Они хотят вернуться домой, в мирную жизнь. Но в то же время понимают, что так всё бросить нельзя. Ребята ответственные, они прекрасно всё осознают. Им хочется пожелать только сил и веры в себя. Это люди, на плечах которых держится вся страна. Они не только за себя и за свой дом сражаются, но за тех, кого даже не знают.

– Среди снимков российских бойцов на выставке есть несколько фотографий девушек. Много ли их сейчас в зоне СВО?

– Да, это волонтеры, операторы БПЛА, военные медики. Они не всегда принимают участие в военных операциях, чаще занимаются снабжением фронта, помогают бойцам в быту. Но всё зависит от подразделений. Например, командир роты БПЛА рассказал мне, что у него нет девушек, потому что для них сложно обустроить быт. Она не может жить в одной казарме с пятнадцатью мужчинами, ей надо отдельное помещение предоставить. Проще найти еще одного парня и обучить его.

В то же время есть пример Белки, которая служила в добровольческом подразделении 112 в Курской области. У нее было отдельное помещение и она чувствовала себя вполне комфортно. Страхи и опасения, которые были на этот счет, не подтвердились. Напротив, парни оберегали её, заботились о том, чтобы у нее всё было в порядке.

– Знаете ли Вы о том, как сложилась дальнейшая судьба Ваших героев?

– Чаще всего я случайно узнаю, что кто-то из них погиб. Но, к счастью, у нас в стране много медиков очень высокого уровня. У меня есть знакомый товарищ, который получил тяжелое ранение. Его врачи, можно сказать, вытянули с того света. Они делают великое дело – спасают жизни нашим воинам. Поэтому на моей выставке можно увидеть много фотографий, посвященных именно им.

– Ещё одна важная тема, которая представлена на выставке – это засуха, которая усугубила ситуацию с водоснабжением в Донецке. Можете более подробно рассказать об этой проблеме?

– К сожалению, гуманитарная обстановка в республике была тяжелой на протяжении всего конфликта, начиная с 2014 года. Но с 2022 года Украина перекрыла нам воду. Водоснабжение Донбасса устроено таким образом, что «краник», если говорить простым языком, который снабжает водой юг республики, находится в Славянске. Славянск – это северный город в ДНР, подконтрольный Украине. И после того, как ВС РФ освободили Мариуполь, украинцы закрыли «краник».

Почему в Донецке до СВО вода была? Потому что через Донецк шла труба, чтобы снабжать водой Мариуполь. Но так как Мариуполь перешел под ВС РФ, им уже не было смысла поставлять воду к нам, поэтому они её перекрыли. В прошлом году ситуацию более-менее наладили. Вода была через день, либо каждый день, но на пару часов. А этим летом случилась засуха и наши водоемы, которые питали Донецк, Макеевку, Горловку и более мелкие города, пересохли. То есть с водой начались ещё большие трудности.

– Насколько мне известно, у вас сейчас идет подача воды по определённому графику?

– Да, но это не решает проблему. По заявленному графику она должна быть раз в три дня. Но как показывает практика, так происходит далеко не всегда. То есть по официальной информации вода идет, но ты приходишь, а кран сухой. И так может продолжаться месяцами. Люди жалуются, но никаких решений, к сожалению, пока не было принято. У нас по отдельным дворам стоят огромные цистерны с водой, их периодически наполняют. Но это иногда становится причиной конфликта. Некоторые считают, что если цистерна стоит в их дворе, то это как собственность, и они не должны делиться с соседскими жителями.  От случая к случаю – где-то всё нормально, где-то доходит до громких скандалов, о которых даже говорят в СМИ. Но, думаю, на Большой земле об этом не всегда знают, потому что это уже наша локальная проблема. Боевые действия все-таки коснулись всей страны, а вот гуманитарная катастрофа – она у нас здесь сконцентрировалась.

– Общаетесь ли Вы с противоположной стороной? У Вас есть какая-то связь с украинцами?

– В первые годы конфликта, когда у меня выходили какие-то репортажи, они писали мне в комментариях или в личные сообщения. Зачастую это были угрозы. Кроме того, у меня есть от украинского государства реальные подозрения в коллаборационизме. Мне грозит в совокупности больше 20 лет заключения, не считая персональных санкций от Владимира Зеленского и прочих вещей. Поэтому мне нет смысла общаться с той стороной.

– А Ваши близкие находятся на Украине?

– Их там практически не осталось, а те, которые были, от нас отвернулись. Я публичный человек, моя позиция понятная, никогда её не скрывал. Но даже с моими родственниками из Донецка, с которыми я сам мало поддерживаю связь, на той стороне перестали общаться. Не из-за меня, а потому что, по их мнению, мы все «ватники».

Была такая история: наши пенсионеры имели возможность получать свою заслуженную украинскую пенсию, но исключительно по прописке на территориях, подконтрольных Украине. Для этого приходилось договариваться с близкими, либо с посторонними людьми за деньги, проживающими там. Мои родственники тоже хотели воспользоваться этой возможностью, но в ответ получили категорический отказ от своих родных.

– У Вас есть несколько фотографий, посвященных Курской области, куда Вы ездили лично. Находился ли там кто-то из Ваших близких? 

– У меня были родственники в Курской области. Они, к сожалению, были вынуждены бежать. Я ездил туда летом, когда всё началось, и виделся с ними. Вернуться на освобожденные территории у них пока возможности нет, потому что там всё разрушено. К счастью, государство выплачивает им компенсацию, то есть деньги на жилье у них есть. Когда я с ними последний раз виделся – это было в феврале – они говорили, что собираются переехать в соседнюю область, купить дом и начать жить заново.

– Какой была Ваша первая реакция, когда Вы узнали о вторжении в Курскую область?

– Я узнал об этом из новостей, так как всегда нахожусь в Донецке. И первая мысль была как раз о родственниках. Пытались с ними созвониться, но они не выходили на связь долгое время. Позже коллега предложил мне поехать в Курск, и я, разумеется, согласился. У меня есть опыт работы в зоне боевых действий, неоднократно вывозил гражданских. Я себя готовил к тому, что придется действовать как во времена Мариуполя, искать возможность эвакуировать людей.

К счастью, уже по дороге узнал, что мои родственники выехали из-под Суджи и перебрались в сам Курск. Там я встретился с братом моей бабушки и его семьей. У него есть старший сын Артём, который служит в МЧС Курской области. Он рассказывал, как вывозил свою семью в бронежилетах и касках на «буханке» на скорости 130 километров в час, чтобы их не догнали дроны.

– Какими были первые дни перед и после вторжения ВСУ на территорию Курской области? Что Вам рассказывали очевидцы?

– Артём рассказывал, что буквально накануне вторжения они часто выезжали на пожары, которые были спровоцированы как раз ударами украинских БПЛА в прифронтовую зону. ВСУ прощупывали оборону. Особенность их тактики была такой: они ударяли по дому, тот загорался, приезжали сотрудники МЧС, начинали тушить пожар, но тут же прилетал второй дрон и бил уже по пожарной технике и личному составу. А МЧС, как вы понимаете, хоть и военизированное подразделение, но у них нет оружия. То есть ВСУ намеренно били по технике, по людям, по гражданским.

Перед вторжением у них была подготовка. Сначала несколько часов они уничтожали связь, гражданскую инфраструктуру, били по заправкам, чтобы люди не имели возможности уехать, контролировали дороги с помощью дронов. В этом хаосе многие жители покидали свои дома. Я работал в пунктах временного размещения, долго говорил с людьми. Все были в ужасе, это вторжение застало их врасплох.

– Какие были Ваши первые впечатления от увиденного в Курской области? Какая была обстановка?

– Как будто я вернулся во времена Мариуполя. Но сам Курск был очень похож на Донецк в период с 2022 года. Люди стояли в очередях в магазинах, скупали всё самое необходимое, чтобы привезти в пункт временного размещения, бесплатно сдавали свои квартиры семьям с детьми. В Донецке так же было в первые месяцы СВО. Вот такие параллели у меня тогда в голове возникли.

– Что Вам рассказывали местные жители в пунктах временного размещения?

– Люди были шокированы и больше всего напуганы неизвестностью. Им было страшно от произошедшего и одновременно с этим их уже настигал страх будущего. Многие понимали, что это не закончится одним днем. Ведь ВСУ начали окапываться, и было видно, что это затянется на какой-то период. Людям нужно было искать место, где переждать это время, и никто не знал, что будет дальше. Понятное дело, что всё это вызвало панику. Поэтому люди разные вещи говорили. Кто-то относился с пониманием, кто-то на эмоциях мог и крепким словцом высказаться, в том числе в адрес журналистов. Такая у нас работа – часто мы бываем «громоотводом», когда на нас обрушивается гнев человеческий. Но я в этом плане тертый калач. Хотелось просто помочь людям, рассказать об их проблемах.

– Как сами сказали, Вы довольно публичная личность. В прошлый раз и на этом интервью мы обсуждали угрозы в ваш адрес. Вы говорили, что отпустили страхи касаемо своей жизни, а за близких Вы боитесь?

– Боюсь, но понимаю, что не могу всех защитить. Дай Бог, если со мной что-то случится, рядом не будет дорогого мне человека. Я понимаю, какими методами может действовать противник. Он неоднократно проявлял себя бесчеловечно. Я готовлюсь к разным исходам, но проконтролировать всё не могу.

– Учитывая всё увиденное Вами на протяжении нескольких лет конфликта, верите ли Вы в мир между Россией и Украиной?

– Да, потому что у нас есть красноречивый пример гражданской войны в Испании в 30-х годах. У Эрнеста Хемингуэя есть об этом история. Когда он с женой вернулся в эту страну после боевых действий, то боялся, что это может выйти боком. Хотя уже тогда режим стал мягче. Он писал о том, как испанское общество переживало этот период. В какой-то момент люди просто перестали друг с другом говорить о войне, упоминать, кто был на какой стороне. И таким образом испанское общество сосуществовало годами.

Я не говорю, что российско-украинские отношения будут похожим образом развиваться, но подобные примеры в истории есть. Нужно время, чтобы пройти через даже такие неутихающие эмоции, как сейчас, преодолеть период, когда ещё свежи раны. Но в то же время найти общий язык с теми, с кем ты вчера был по разные стороны баррикады. Человек всегда найдет повод для войны, как и причину для примирения.

– Этот год постепенно подходит к своему завершению, и хотелось бы подвести с Вами небольшие его итоги. Каким он Вам запомнился? 

– В этом году я в меньшей степени работал в зоне боевых действий. Теперь с допуском всё сложнее, чем было раньше. И так получилось, без моего осознанного решения, что я ушел в тему религии и православия. Военные священники меня сами часто зовут поработать. Я всегда соглашаюсь, помогаю, «гуманитарку» разгружаю и просто общаюсь с людьми, в частности с монахами из Свято-Никольского монастыря под Угледаром.

Наверное, могу сказать, что в этом году в теме религии у меня произошел переломный момент. Не скажу, что я слишком переосмыслил отношение к ней, оно у меня всегда было таким, каким является сейчас. Я верующий человек, но в то же время сомневающийся. Во мне всегда борются эти два начала. Но и атеистом не являюсь. Работаю много с этой темой, и тот материал, который получается, мне нравится. Не могу ничего с собой поделать, есть некая эстетика в этом. Наши православные храмы даже в разрушенном виде могут впечатлять. И со священником всегда можно поговорить о более сложных вещах, о чем-то «вечном» побеседовать, получить ответ на вопрос, который сам себе никогда не дашь, как бы ни пытался разобраться.

– Помню, как год назад мы обсуждали Ваш – порой пессимистичный – взгляд на происходящее, но всё же хочется спросить: что заставляет Вас верить в лучшее и верите ли Вы в это вообще?

– С того момента ничего не изменилось, я остаюсь таким же пессимистично настроенным человеком. Мои друзья часто подшучивают надо мной по поводу того, что я слишком негативно ко всему отношусь. Поэтому мне ещё предстоит научиться мыслить более позитивно. В своё оправдание могу сказать, что таким образом я занижаю ожидания, чтобы не расстраиваться, когда чего-то не получится добиться. А когда происходит что-то положительное, меня это воодушевляет.

– Чему Вы последний раз радовались?

Все эти выставки – это большой повод для радости. Но на тот момент, когда я больше всего этого хотел, в 2021-м году, когда задумывал все эти крупные масштабные проекты, оно всё не случалось. Тогда я перестал их ждать. И когда им пришло время, уже выгорел изнутри. Я радуюсь, но не в той мере, в которой мог бы. Но, как говорят, на всё воля Божья. Все случается не тогда, когда этого хочется лично тебе, а когда это нужно большому замыслу, частью которого я, возможно, являюсь.

Радуюсь, если в семье всё хорошо. Когда не нужно переживать за здоровье близких и их благополучию ничего не угрожает. Тогда могу сказать, что я счастливый человек.

– И уже традиционный вопрос о творческих планах. Вы писали в своих социальных сетях, что у Вас будет несколько мероприятий в ноябре, верно?

– У меня помимо выставки в Новосибирске была ещё одна на День народного единства в Москве, посвященная православию. Ко мне обращалась Донецкая епархия, должны были проводить параллели между работой духовенства в современных боевых действиях и в годы Великой Отечественной войны. А в конце месяца у меня запланирована выставка тоже в Москве, в холле театра «Мастерская „12“ Никиты Михалкова». Там пройдет спектакль «Новороссия». То есть люди будут заходить в холл и погружаться в атмосферу Донбасса перед просмотром. На выставке будут не только мои фотографии, но и Павла Чуприна, оператора проекта «WarGonzo». С Пашей мы знакомы примерно с 2015 года. Он тоже отчаянный военкор, снимал и освобождение донецкого аэропорта, и курскую операцию.

– Вы ещё упомянули о подготовке нового фотоальбома.

– Да, он у меня уже давно был в планах, ещё на стадии разработки первого. Многие фотографии тогда в него не вошли, и я понял, что нужно будет выпустить второй. Поэтому в новом будут кадры за 2023-й, 2024-й, и соответственно 2025-й год, который уже подходит к концу. И ещё я планирую поработать, набрать других фотографий. Надеюсь, что получится найти финансирование и выпустить его.

___________________________________

*Большая земля – территория России за пределами Донбасса (прим. ред.).

Фото Константина Кутузова