Дмитрий Глущенко: «Народная песня отзывается в каждом из нас»

Балалайка, домра, гусли – многие из нас знают об этих инструментах только из русских сказок, но Дмитрий Глущенко, выпускник Санкт-Петербургской государственной консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова, преподаватель Новосибирского областного колледжа культуры и искусств и руководитель оркестра народных инструментов при Новосибирском государственном областном Доме народного творчества, уверен: звучание русских инструментов никого не оставляет равнодушным.

– Насколько сегодня, в век цифровых технологий, лазерных арф, электроорганов, когда все можно найти в интернете, актуальны концерты оркестра народных инструментов?

– Суть живого концерта в обмене энергией. От электронных инструментов или видеозаписи выступления оркестра ты не получишь той энергетики, какая есть в концертном зале. Поэтому люди идут на живые концерты. И в том числе – на оркестр народных инструментов. Видео и аудио – это пустое слушание, без какого-то внутреннего наполнения, они не дают того, что дает живой звук, – ощущений, эмоций.

– Как только вы заговорили об оркестре, ваши глаза «загорелись». Вы любите то, чем занимаетесь?

– Да, безусловно! Я люблю свое ремесло. Я учился этому, уже много лет занимаюсь музыкой, и это мне очень интересно. Преподаю в колледже, руковожу оркестром, и в этом году у меня появилась новая дополнительная работа – «Центр карьеры». Здесь мы с коллегами готовим студентов к их дальнейшему трудоустройству. Помогаем составлять резюме, искать вакансии, рассказываем о различных программах и тренингах – и это тоже мне нравится, тоже интересно.

– Как подбирается репертуар для оркестра?

– Это зависит от цели концерта, от тематики. Ясно, что новогодний концерт – это что-то веселое, волшебное. Концерт ко Дню защитника Отечества или ко Дню Победы включает в себя произведения, которые передают трагизм войны и героизм народа, а программа к женскому дню – это такая любовная лирика.

Есть три репертуарных пласта: оригинальная музыка, написанная нашими современниками или композиторами прошлого века специально для оркестра, переложения – оригинал симфонической партитуры, переписанный для оркестра, и обработанные русские народные мелодии. И мы стараемся включать в репертуар разные жанры и направления.

– Можно ли сказать, что оркестр народных инструментов сохраняет некий код русскости?

– Абсолютно. Я в этом абсолютно уверен. Потому что он состоит из инструментов русского народа. Балалайки и домры – это костяк всего оркестра.

Оркестр народных инструментов ведь как жанр очень молодой, по факту отсчитывать время следует с 1888 года, когда появился первый кружок любителей игры на балалайках, основанный Василием Андреевым. Звучание этого «мужицкого» инструмента (на балалайке играли обычно крестьяне) поразило Василия Васильевича настолько, что у него зародилась сверхидея – взять этот инструмент у народа, модифицировать его и вернуть обратно в народ. И это у него получилось. Он пошел к профессиональному петербуржскому мастеру, изготовлявшему музыкальные инструменты, и попросил унифицировать балалайку. И в результате различных преображений инструмент приобрел свой современный вид. В 1884 году Андреев выступил с первым сольным концертом, но играть одному было неинтересно. И тогда он создал кружок любителей игры на балалайках, выступления которого пользовались невероятным успехом. Через 12 лет кружок перерос в Великорусский оркестр, в составе которого появились домра, еще позднее гусли.

– Гусли и сейчас, по-моему, стали очень популярны.

– Да, гусли набирают обороты, но если рассматривать с позиции академического исполнительства, то оно развивается местечково – Петербург, Псков, Архангельск и Москва. Больше, к сожалению, гусли звончатые нигде не звучат, я не встречал. Но это потрясающий инструмент.

– Дмитрий Анатольевич, как вы считаете, почему на семейных праздниках, застольях поют русские народные, а не популярные эстрадные песни? Даже молодежь, выпив, затягивает: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня».

– Это генный тип, генетическая память. Это у нас в крови. Знаете, отец Петра I Алексей Михайлович запретил скоморошество на Руси. Скоморохи развлекали народ, играли на дудках, гудках, домрах, гуслях. Церковь видела в этом отголоски язычества, царь – угрозу власти, поскольку гусляры и скоморохи были проводниками общественного мнения, альтернативой современных СМИ. И, когда у народа отняли музыкальные инструменты, он стал петь. Я не пытался углубляться в этот вопрос, но уверен, взаимосвязь между запретом музыкальных инструментов и развитием многоголосия, хорового исполнения существует. Таким образом народ пытался сохранить свою культуру. И народная песня на генном уровне отзывается в каждом из нас.

– У оркестра народных инструментов, по-вашему, есть будущее?

– Да, будущее есть! Чем определяется развитие жанра? Прежде всего, тем, пишут для оркестра современные композиторы или нет. А они пишут. Оригинальной музыки много, ее создают, исполняют. В 60-е годы ХХ века был заметный рывок в развитии народной музыки. И сейчас мы тоже шагаем вперед. Мне кажется, это обусловлено тем, что люди устали от некачественной музыки, от эстрады. А народная музыка наполняет, настраивает, заряжает.

– Но насколько народные инструменты интересны молодым?

– Вы знаете, интересны. У нас в колледже есть отделение русских народных инструментов, и мы ежегодно набираем группу из 16–17 человек. Конечно, домра и балалайка менее популярны сегодня, чем баян и гитара. Но с балалайкой и труднее – во-первых, а во-вторых, учить некому и учить некого. Какая-то стереотипность все равно сохраняется: балалайка – что за инструмент?! Но все равно для балалайки пишут оригинальную музыку, и балалаечники играют.

– Оркестр, как и любой коллектив, – это общество в миниатюре. Насколько сложно руководить таким обществом?

– Оркестр – это очень гармоничное общество, состоящее из хороших людей. Музыкантов плохих вообще не бывает (смеется). Когда я еще преподавал в музыкальной школе, к нам как-то пришел один чиновник из мэрии и сказал, что это очень здорово, что существуют музыкальные школы. Училище, колледж – это уже профессиональное образование, а музыкалки дают общую базу, но совершают при этом некую «настройку» человека. Он отметил, что, согласно статистике, среди людей, которые находятся в местах лишения свободы, практически нет выпускников музыкальных школ. И этот чиновник поблагодарил нас за то, что мы делаем благое дело. Я не знаю, насколько верна эта статистика, но музыканты, действительно, особые люди. Видимо, музыкальные вибрации настраивают их на определенный лад. И особенно, конечно, звучание русских народных инструментов. Я обожаю русский народный оркестр в кантилене – медленной протяжной музыке, это сравнимо с хором, и это очень красиво! Захватывает и невозможно оторваться. Я помню, когда я первый раз услышал оркестр, у меня был шок.

– А когда это было?

– В 2009 году, мне было тогда 15 лет.

– Вы уже учились в музыкальной школе?

– Нет. Я родом из деревни в Краснозерском районе Новосибирской области. Музыкальной школы у нас не было, но в доме был эстрадный кружок, и мы там пели, играли на гитарах, на синтезаторе. Сколотили свою банду и приехали на конкурс «Ищем таланты», сюда, в колледж. Мы тогда заняли первое место, и к нам подошли представители приемной комиссии, пригласили: «Ребята, приезжайте к нам учиться!»

Мы решили посмотреть колледж, ходили, заглядывали в разные аудитории – нам все было интересно. Я забрел в какой-то класс, где репетировал оркестр, и как раз в этот момент дирижер дал ауфтакт, и оркестр зазвучал. Я раньше слышал симфонический оркестр, но никогда не слышал оркестр народных инструментов – это непередаваемые эмоции, меня словно обдали кипятком, мурашки по телу побежали. Я даже не подозревал, что это так может звучать.

Я еще не знал, что поступлю в колледж и буду учиться, но меня это захватило. Потом я поступил с нуля, тогда, в 2009 году, была такая тенденция – брать в колледж без начального музыкального образования, и меня приняли.

Я на балалайке никогда не играл, но начал пробовать, и стало получаться. А потом пошел серьезный репертуар, красивые обработки…

– Об успехе музыкального коллектива судят в том числе по тому, на каких площадках он выступает. Даешь концерт на стадионе – ты успешен. Но представить оркестр народных инструментов, играющий на стадионе, сложно.

– Оркестр народных инструментов рассчитан на определенный зал. И сейчас пошла такая тенденция, как в театре есть своя публика, так и у оркестра есть своя публика. Бывает, конечно, что люди приходят ради интереса, но это редко. Когда я работал в оркестре в Санкт-Петербурге, концерты были часто, и я узнавал зрителей, видел, что многие ходят на все программы. Одну женщину хорошо запомнил – у нее такая внешность яркая была. И такая «своя» публика подразумевает некую камерность.

– Музыкант, играющий на русском народном инструменте, может не быть патриотом России?

– На чем бы ты ни играл, чем бы ни занимался, ты должен быть патриотом своей страны. Это не зависит от выбора инструмента.

Вы знаете, что в Америке есть домрово-балалаечная ассоциация, в которую входят порядка 35 оркестров, в Японии есть оркестр русских народных инструментов, в Канаде, во Франции есть. Это же не говорит о том, что они патриоты России.

Я не представляю, как можно бросить Россию и уехать в другую страну. Я обожаю Сибирь, ее необъятные просторы. Я люблю свою страну и считаю себя патриотом.

– Правда ли, что один оркестр у разных дирижеров звучит по-разному?

– Да, это правда.

– От чего это зависит?

– Это зависит от эталона оркестрового звучания в ушах дирижера.

– Только? А как же харизма дирижера?

– Конечно, и харизма тоже! Как в театре режиссер, так в оркестре или в хоре – дирижер. Задача какая стоит – от исполнителя в зал должна пойти какая-то энергетика. А как это сделать? От тебя должно что-то пойти.

Я, похвастаюсь, выделил теорию горящего сердца: чтобы кого-то зажечь, надо раздавать от себя по искре, а потом к тебе все это возвращается, преумножаясь в несколько раз и компенсируя все отданное. Поэтому энергетика дирижера очень важна – это тот самый огонь.

И, знаете, еще разница в звучании очень заметна, когда оркестр играет, например, в студии. Наш русский академический оркестр Новосибирской филармонии, где долгие годы дирижером был Владимир Поликарпович Гусев, раньше был при ГТРК, они давали эфиры на радио. И вот культура студийной игры отличается. Это более мягкое исполнение. Сейчас в стране уже практически не осталось таких студийных коллективов, они все перешли в филармонии. Но вот это тоже дает возможность красиво звучать. Но главное, конечно, это эталон звука в ушах дирижера.

– Традиционный вопрос о творческих планах.

– Играть! Много играть. В планах – лирический концерт к 8 Марта, традиционный ко Дню Победы – для меня это святой праздник. И есть задумка подготовить к лету программу «Я лечу над Россией». Я говорил, что люди, на мой взгляд, устали от некачественной музыки, которая хлынула к нам потоком с Запада в девяностые. Все-таки, согласитесь, насколько качественной была советская эстрада – Антонов, Добрынин, «Песняры», «Веселые ребята» – красивая музыка. За 30 лет с момента развала СССР люди устали от «тулу-ла-тулула», соскучились по живой музыке, по русской песне.

И я хочу сделать концерт, в котором будут звучать русские народные песни в исполнении разных певцов, в том числе любителей. У нас есть любители, которые поют не хуже профессионалов. Там будут и оркестровая народная классика, песни из репертуара наших великих исполнителей – Л. Зыкиной, О. Воронец, А. Стрельченко… И, конечно, чтобы балалаечка, домрочка, баян…

Фото из архива Дмитрия Глущенко.