Федор Гиренок: «Сегодня думать самому в России очень сложно!»

Читающей публике не нужно представлять Федора Гиренка. Основатель Московской Антропологической Школы, заведующий кафедрой философской антропологии философского факультета МГУ имени Ломоносова, автор многих книг, который известен своим лаконичным и метафоричным стилем. За этот самый стиль одни его любят, а другие ругают.

В Новосибирске, а точнее в кинотеатре «Победа», Федор Гиренок оказался неслучайно: он прочитал лекцию с интригующим названием «Реальна ли реальность?» перед демонстрацией фильма «Галлюцинат» режиссера Ветой Гераськиной. Фильм, как призналась его создатель, навеян как раз идеями Федора Гиренка. Кстати сказать, последняя книга философа под названием «Ценности и смыслы в галлюценозе русского сознания» разошлась удивительно быстро.

Федор Гиренок рассказал о том, как он воспринимает сегодняшнюю духовную ситуацию в российском обществе, что его беспокоит и что внушает оптимизм во времена, когда о том редко кто вспомнает:

– В своих книгах вы все равно всегда возвращаетесь к России. Поэтому хочется спросить: как бы вы оценили сегодняшнюю нашу духовную ситуацию, в которой мы находимся?

– Наша духовная ситуация состоит в следующем. Во-первых, мы ясно понимаем, что вся наша духовная история имеет несколько редакций – три, по крайней мере. Самая сильная и продолжительная — это византийская. Есть попытка вернуться к себе неотредактированным: это и XVIII век, и XIX век, и продолжается сегодня. Но сегодняшняя наша духовная ситуация состоит в том, что мы вдруг поняли, что Пётр — это не даже не самое главное, а это завершение некоторого процесса. То есть растворение вот к этой западной культуре. У нас ведь философия какая?

– Вы сказали в одной из работ, что она есть западное переложение.

– Так сказать, на русский язык. А это же очень важные духовные вещи! Сегодня мы в этом смысле действительно находимся в патовой ситуации, нас нет самих по себе автохтонных, самобытных, и мы решили отвернуться от этой культуры. Да не имеем мы никакого отношения к грекам! И в этом смысле мы находимся сейчас в очень странном положении, очень зыбком, склонном к спонтанным, непродуманным каким-то культурным вещам.

– Спорят ведь и об определении культуры.

– Вообще русская культура, если осознавать её в её собственных терминах, то суть её может быть сформулирована очень просто, наверное. То есть, что мы хотим взять и от чего бы мы хотели отказаться?

Вот если взять два мира. Мир первый: там есть добрые люди, но нет добра, а мир второй: там есть недобрые люди, но есть добро. И мы выберем скорее как Европа, как западная культура – вот этот мир добра. То есть, мир, в котором чем лучше становится общество, тем хуже становится человек.

– Но нет ли у вас ощущения, что общество у нас, наоборот, дичает? Оно становится более неграмотным, книги не читает, например? Или же оно просто переходит в другой формат?

– Почему не читают книги? Ведь фактически наш знаковый слой культуры очень сильно расширился. Но слой символический страшно сужен. Что случилось с людьми? На Западе это понятно. И они приходят к тому, что человек есть не что иное, как обыкновенное животное. Там полагают, что сознание приурочено к телу. Вот эта приуроченность к телу — это метка культуры, которая не наша культура. Это мы переняли!

– А вы откуда бы точку отсчёта взяли?

– Я занимался европейской культурой. хорошо её знаю. Но я сейчас начинаю читать былины, начинаю читать сказки. Начинаю читать то, что стоит там за сказками. Там очень много есть интересных вещей. И я сам немного осваиваю какие-то вещи. Сегодня думать самому в России очень сложно. Очень сложно, потому что стало привычкой, причём у думающего слоя: там то язык Канта, то язык Гегеля, то язык позитивистский… Он сидит и работает. А как думать самому? Ведь фактически надо так много очищать себя, чтобы быть готовым к встрече с самим собой.

– Вы как-то сказали в одной из книг, что всё-таки для нас, по большому счёту, философия заключается в антропологии и в литературе. Это сохраняется сейчас?

– Вот, например, XX век. Все обсуждают проблемы Европы. рационализма. А народы Европы как родились? Вот что говорят их философы: из духа философии. А что сделала философия? А философия, уничтожила коллективные формы сознания. Она уничтожила коллективные формы общежития, основанного на добротолюбии.
У нас вообще запрещалось в артели принуждение. Совпадает, интересно – работаешь, нет — уходишь. Об этом есть у Константина Леонтьева рассказ. Этот русский мыслитель — самый главный во второй половине XX века. Потому, что все остальные отравлены, то есть отредактированы. И Толстой, и Достоевский, и Флоренский, и Булгаков. Если вы прочтёте речь Толстого –третью часть её, то это же не весть что! Это стыдоба!

– Вспомним еще одно интересное ваше суждение о том, что у нас в стране не идеи, а геополитические галлюцинации и художественные грёзы. Это не меняется?

– У нас очень сложное отношение к философии. Мы её не понимаем, не знаем, не любим. Её не знает никто! Ни философы, ни писатели, ни историки. Это так заведено, потому что то, что у нас было в философии, это была дрессировка по форме. От этого нужно отказаться. А что взамен? Мы не готовы. У нас никто не готов. Это надо сейчас все гуманитарные факультеты страны закрыть, все!

– А кто ж будет учить? Ведь те же самые люди?

– Значит, просто образование гуманитарное отменяется на это время. Читайте закон Божий! Не знаю, не знаю… В этом проблема-то: ведь у нас же миллионы учителей. Это сила, которую нужно нейтрализовать. Всех переучить. Кто это будет делать? Ну, дайте телевидение. Не дают! А хочется иногда как раз говорить важное. У меня очень много претензий.

– К кому?

– Очень бедная мысль. У нас люди думать не умеют, не хотят, говорят какую-то тарабарщину, повторы каких-то политологий, социологий. Первое, что нужно сделать публично – обсуждать. Что обсуждать? Ну, вот, например, программы, предлагаемые Карагановым и Дугиным. У Дугина смесь каких-то странных представлений с западноевропейскими идеями. Также надо разобрать и тексты Караганова. Разбирать публично, разбирая смыслы каждого, взвешивая их, показывая, где хлам, где неточно, а где, а где вообще лучше не говорить.

– Но что сегодня человеку думающему читать? Что ему писать?

– Читать и что писать — это правильно. Но общий тренд состоит в следующем. Всё, что мы говорили об обществе, это всё, в общем-то, хлам. Потому, что сегодня уже можно обнаружить два альтернативы. Вот в Европе она называется ризома. Что сделала философия? Она убила коллективное представление, убила общину и сформировала, и повела по пути развития науки и города, то есть полюса, общества. И финита…

– Это везде произошло.

– Это они навязали всему миру. Но сегодня они заговорили о ризоме, а что это такое? А это то, что было у нас сохранено. Русские из чего, из какого духа произошли? Не из духа философии! Мы не европейский в этом смысле народ. Мы произошли из грёз крестьянского общежития. Вот где мы родились.

– И это остаётся?

– Конечно! Мы из духа философии не рождались, мы – другие А вот китайцы ближе к Европе, чем к России. А Индия ближе, хотя она другая, к нам. А Китай — нет! И политически сейчас мы ещё много увидим интересных.

– При всём этом вы сохраняете какой-то оптимизм или надо уже как в эсхатологию уходить полностью?

– Ну, какой может быть оптимизм сохранён? Если будет живо человечество, то оно непременно свернёт, может быть, даже посредством войны. Не знаю. Я не могу сказать. Свернет на какой-то иной путь – но на какой? А вот на этот общинный! А чем он страшен? А там всё по-другому, там власть строится.

Власть вообще изобретена социумом, обществом. И она падает сверху вниз везде. А община славна была тем, что там принуждение исключалось И вот у нас уже сейчас в стране предлагаются разные проекты абсолютно другого перестраивания. Мы сейчас уже играем непонятно какую роль. Не мы играем, мы прислоняемся. Сила должна быть.

– Какая же это сила?

– Зависит что-то от каждого человека. От человека самого по себе, от индивидуума. По большому счёту, каждый человек зависит от самого себя. Что ты из себя извлёк из своих этих мечтаний, грёз – то ты и есть. Но мы же дрессированные, ведь жить в обществе и не быть недрессированным нельзя. А мы живём в нём. Я живу, все живут. В данном случае просто нужно дать разговор говорить. Нужно говорить о том, что нас касается: что о чём? как мы? Мы свою судьбу должны сами обсуждать. Это всё должно взвешиваться и обсуждаться. Но мы же этого не обсуждаем.

Владимир Кузменкин